Он отхлебнул чаю и с вымученным добродушием отбил новую ее атаку:

– Когда-то Пикассо сказал Гертруде Стайн: «То, что я смотрю на тебя, мешает мне видеть тебя».

Они поднапряглась, чтобы схватить смысл сказанного, и вдруг знакомый невротический смех задрожал на ее губах:

– Ну, товарищ профессор, наконец-то вы становитесь более оригинальным. Дай-то бог, чтобы это не было каким-нибудь новым клише для студенток!

– Нет, – присоединился он к ее смеху. – Знаете о чем я подумал сейчас? Мне ведь мешает не то, что я смотрю на тебя, а то, что я не могу тебя нарисовать.

– Вы позволите мне взглянуть на свои портреты?

– Я все уничтожил. Может, снова попытаюсь нарисовать, в море. А вот глаза ваши, пожалуй, надо будет поместить в какой-нибудь космический пейзаж. Или нет, нарисую вас управляющей звездолетом.

– А что вы в них такого нашли? Или они на что-нибудь похожи?

Сравнение родилось как бы само собой:

– На большие темные аметисты. Из породы самых темных. Они и самые дорогие. Наверное, вы знаете эти камни. Мне они очень нравятся… Черные, золотисто-коричневые или янтарные теплые отблески, а в глубине кристаллов словно бы тлеет мука. Если бы меланхолия имела структуру кристалла, я представлял бы ее себе именно такой. Я имею в виду меланхолию ищущего духа, которую изобразил Дюрер.

Удачно найденная метафора вдохновила его, однако уже в следующую минуту он вдруг вспомнил, что перстень именно с таким камнем он купил бывшей супруге в годовщину их свадьбы.

– Простите, но мы, физики, во всем видим структуры!

Печаль аметистов и впрямь заискрилась темными золотистыми отблесками:

– Говорите комплименты, льстите, а потом отталкиваете.

– Насколько помню, в прошлый раз вы оттолкнули меня.

А вот этого не следовало говорить, это обязывало его продолжить флирт. И все же, несмотря на то, что весь их разговор с самого начала раздражал профессора своей низкопробной бульварностью, он принимал в нем участие с тем лихорадочным азартом игрока, который, зная, что проигрывает, все же делает ставку.