Поднимаясь по лестнице, смахивавшей на тренировочную полосу препятствий для пожарников или спецназовцев (чего стоили хотя бы шаткие перила, державшиеся на одном-двух прутьях!), Дейнин думал, что он скажет Шуре, когда она откроет ему дверь.

Однако на его звонок никто не ответил.

Дейнин приник ухом к двери. В квартире царила какая-то странная, ватная тишина.

«Все ясно, – сделал вывод Дейнин. – Эта дуреха даже не подумала о том, что ребенок долго не проживет. А теперь, наверное, прикидывает, как избавиться от его трупика так, чтобы не привлечь к себе внимания. Клон клоном, а хлопот потом не оберешься. Так что теперь она вряд ли откроет кому-нибудь. Будет думать, что это милиция. Забаррикадировалась и сидит тише воды, ниже травы… Черт, что же делать, а? Я ведь не могу, в самом деле, обратиться к официальным инстанциям! А ломать дверь тоже не будешь – хотя ребята внизу томятся, им только намекни – с петель дверь снесут, стену головой проломят. Силы-то у них есть – хоть отбавляй, не случайно их посылают эвакуировать самых буйных головорезов…»

Он еще раз нажал на кнопку звонка и повернулся, собираясь уходить.

Но замок за его спиной щелкнул, и дверь со скрипом отворилась.

Шура была в домашнем ситцевом платье, которое еще больше подчеркивало ее нездоровую полноту. Лицо у нее было каменным, и Дейнин понял, что она знает, зачем он пришел.

Здесь, в скудной домашней обстановке, она казалась еще более жалкой, чем в Центре, и он смотрел на нее, утратив дар речи, и сердце его сжималось все больнее с каждым мигом.

– Это я, Шурочка, – каким-то отвратительно заискивающим голосом наконец выдавил Дейнин. – Я хотел бы с тобой поговорить. Но только не здесь…

На секунду ему показалось, что сейчас, не произнеся ни звука, она захлопнет перед его носом обшарпанную дверь и больше не откроет, но Шура отвела в сторону взгляд и хрипло проговорила: