— Не оли на меня, — спокойно ответил младший Лестрейндж, сгребая в кучу солдатиков. — Я есть хоцу.

— Хлеборезка! Только что ведь завтракал! Сиди тут, сейчас эльфы принесут!

— Хоцу за стол, мне скуcно… – гнул свое Раба.

— Ужинать придешь за стол, если будешь тихо себя вести! И умойся — таких грязнуль только в Азкабан сажают! – подытожил Руди перед тем, как закрыть за собой дверь. Он прекрасно понимал, что между умыванием и дальнейшим заточением в спальне братец выберет второе.

Когда Родольфус спустился в малый обеденный зал, гость уже был там; при виде товарища Антонин почему‑то занервничал и поспешно поставил на место серебряный кубок с фамильным гербом. Руди занял место отца, с некоторым замешательством оглядел изобилие блюд, большую часть которых составляли мясо, птица и дичь, приготовленные различными способами, и сделал неловкий приглашающий жест рукой:

— Э–э–э… оленина жареная, оленина тушеная, почки заячьи с чесноком… гречневая каша… с луком… и все остальное. Угощайся!

Дурмштранговец не заставил упрашивать себя дважды – он набросился на еду как волк, в перерывах между глотками расхваливая кушанья. Спустя десять минут усиленной работы челюстями Долохов будто очнулся и удивленно посмотрел по сторонам.

— А где твой младший брат? Он, поди, тоже не отказался бы от… – Тони осушил бокал сока, — … тушеной оленятины! Хватит ему учиться, он, наверное, и отдохнуть хочет…

— Ничего он не хочет, — отмахнулся Родольфус, ковыряясь в каше и зыркая на подозрительно скрипевшую дверь. – Будешь еще сок?

— Э–э–э… у меня есть идея получше, — подмигнул Долохов, доставая из складок плаща небольшую бутылку с какой‑то прозрачной жидкостью. Руди пнул под столом возмутившегося старого домовика, вспыхнул по уши и протянул Антонину свою чару – не мог же он выглядеть слабаком перед бравым товарищем! Но не успело горлышко бутылки мелодично звякнуть о край серебряного кубка, как на пороге появился сопливый мальчишка в грязной рубахе и продранных на коленях штанах. Рука Антонина застыла в воздухе, напиток переполнил кубок и расплылся пятном на старинной скатерти. Длинное лицо гостя вытянулось еще больше.