— Что-нибудь не так, мистер Коберман?

— Я не могу есть этот суп.

— Почему?

— Я уже сыт. Спасибо.

Мистер Коберман раскланялся и вышел.

— Что ты здесь натворил? — спросила бабушка, наступая на Дугласа.

— Ничего, бабуля. А почему у него деревянная ложка?

— Твое-то какое дело?! И когда только у тебя кончатся каникулы!

— Через семь недель.

— О, господи! — простонала бабушка.

Мистер Коберман работал по ночам. Каждое утро он таинственным образом появлялся дома, поглощал весьма скромный завтрак и затем весь день беззвучно спал у себя в комнате до самого ужина, на который собирались все постояльцы.

Привычка мистера Кобермана спать днем, заставляла Дугласа вести себя тихо. Это было выше его сил, и если бабушка уходила к соседям, Дуглас начинал носиться по лестнице или кричать под дверью Кобермана, или трогать ручку бачка в туалете. Мистер Коберман никак не реагировал на это. Из его комнаты не доносилось ни звука, там было тихо и темно. Он не жаловался и продолжал спать. И это было очень странно.

Дуглас чувствовал, что в нем разгорается жаркое пламя с тех пор, как эта комната стала владением Кобермана. Когда там жила мисс Сэдлоу, она была просторной и уютной, как лесная лужайка. Теперь она была какой-то застывшей, холодной и чистой. Все стояло на своем месте, чужое и странное.

На четвертый день Дуглас забрался по лестнице к своему любимому окошку с разноцветным стеклом. Оно находилось между первым и вторым этажом и было застеклено оранжевыми, фиолетовыми, голубыми, красными и желтыми стеклышками. Дуглас очень любил смотреть через них на улицу, особенно по утрам, когда первые лучи солнца золотили землю.

Вот голубой мир — голубое небо, голубые люди, голубые машины, голубые собаки.

А вот желтый мир. Две женщины, переходившие улицу, сразу стали похожи на азиатских принцесс. Дуглас хихикнул. Это стеклышко даже солнечные лучи делало еще более золотыми.