Нетудыхин посмотрел на открытую форточку, прихлопнул ее. Сатана улыбнулся.

— Так у вас что, — спросил Нетудыхин, — осведомители имеются?

— Зачем сразу осведомители? Нехорошее слово. Информаторы. Работа есть работа. Я прочел стихотворение и понял: этот человек мой.

— Вы ошибаетесь, — сказал Нетудыхин. — Недовольство Богом — еще не есть признание вас. Я просто возмущен торжествующим Злом.

— Да? А конец, последние две строчки? Извините, Тимофей Сергеевич, в стихотворении и Он, и я существуем уже как само собою разумеющийся факт.

— Но это же поэтическая условность, метафора такая!

— Для кого метафора, а для кого истинное содержание!

— Нет, с вами положительно нельзя разговаривать. Вы все понимаете слишком прямолинейно. Ничего у нас с вами не выйдет.

— Выйдет, — уверенно сказал Сатана. — Очень даже выйдет, Тимофей Сергеевич. У меня бумага на то имеется.

— Какая еще бумага? — с тревогой спросил Нетудыхин.

— Бумага, где все оговорено.

— Я прошу показать мне эту бумагу!

— Э-э, нет! Вы ее порвете.

— Но это же нечестно! Так порядочные люди не поступают, — сказал Нетудыхин, забыв в пылу разговора, с кем имеет дело.

— Ну, что ж, — с грустью сказал Сатана, — некоторые люди, может быть, и не поступают, а у меня такое ремесло. Мне самому иногда бывает неудобно, да что поделаешь. Кому-то ж и эту лямку надо тянуть.

— И все же я хочу знать, о чем идет речь в вашей бумаге! — настоятельно потребовал Нетудыхин.

— Не в вашей, а в нашей.

— Хорошо, в нашей.

— Это другое дело, — сказал Сатана. Он достал из внутреннего кармана пиджака вчетверо сложенный лист и развернул его.