Пора было уже подниматься: давно рассвело. Шумела на кухне Захаровна, поскрябывал лапой о дверь, просясь к Тимофею Сергеевичу в комнату, Кузьма.

Нетудыхин судорожно потянулся, полежал еще несколько минут, тупо глядя в потолок, и — рискнул вставать: раз!

Он хороший. Он больше так вести себя не будет. Ну, перебрал он малость — с кем не бывает! Подбили его вчера на эту выпивку двое коллег — больше этого не будет. Честное слово!

Но дело осложнялось еще и тем, что Нетудыхин совершенно не помнил, как он вчера добрался домой. Видела ли его Захаровна? Судя по тому, как была разбросана его одежда по комнате, Нетудыхин заключил, что дорулил он вчера на автопилоте.

И опять он ругал себя, и мучился, и давал себе слово спиртного больше не брать в рот.

В ванную комнату Тимофей Сергеевич намеревался проскользнуть от Захаровны незаметно. Но тут, в передней, наперерез ему выкатился из своего места и перекинулся на спину Кузьма. Здрасьте, это я! Вы меня не желали видеть? Я целое утро, между прочим, вас поджидаю.

— Пшел! — сказал тихо и недовольно Нетудыхин, перешагнув через собачонку. Кузьма обиделся.

Заслышав шум воды, Захаровна спросила Тимофея Сергеевича:

— И по какому это поводу ты, голубчик, вчера так надрался?

— Трехсотлетие русской балалайки праздновали, — попытался отшутиться Нетудыхин.

— Что? — переспросила Захаровна.

— День учителя отмечали, — ответил Нетудыхин, шумно брызгая водой и делая тон как можно естественней.

— Ая-яй, Тимоша, Тимоша! — сказала Захаровна. — Ты б на себя вчера посмотрел! Ты же на ногах не держался! Если б не этот мужчина, ты б, наверное, и домой не дошел! Разве так можно перебирать? Это ж уму непостижимо!

— Какой мужчина? — весь напрягся Нетудыхин.

— Ну, который тебя доставил-то. Вежливый такой, с бородкой. Директор твой, что ли?