Поднялся со своего коврика Кузьма и боком, боком так, кривя морду, стал приближаться виляя обрубленным хвостом, к Нетудыхину.

— Гулять просится, — перевела на язык людей поведение Кузьмы Захаровна.

Кузьма упал перед ними на спину.

— Иди, иди, бессовестный, только лакомое ему и подавай!

— Кузька! — сказал радостно Тимофей Сергеевич, гладя собаку ногой по животу. — Пойдем завтракать.

— Ну да! — сказала хозяйка. — Он уже с утра варениками наштопался.

Кузьма все же последовал за ними на кухню.

— Может, стопочку наливочки выпьешь? — спросила Захаровна, сочувственно глядя, как Нетудыхин мучается над супом.

— Не-е-е! — категорически запротестовал Тимофей Сергеевич. — Ни капли! Все уже выпито на целых два месяца вперед.

После завтрака стало, однако, легче, голова развиднелась. И тут к нему пришла одна простая мысль: чего он мучается? Ведь, в конце концов, можно сходить в сквер и проверить, пил ли он вообще вчера с этим типом? И если пил, то сколько же они тяпнули, что ему так сегодня дурно? А вдруг это наваждение или его загипнотизировали?

При слове "гулять" Кузьма заметался по передней. Он подпрыгивал и радостно толкал Нетудыхина лапами. В отличие от прогулок с Захаровной, с Нетудыхиным Кузьма гулял без поводка. На лестничной площадке Кузьма беспричинно залаял, потом взял чей-то след и понесся на выход.

— Не дури! — сказал Нетудыхин. — Загоню домой.

Кузьма так и послушал Нетудыхина…

… А на улице, в нетронутой тишине, плыл над городом великолепный октябрьский день. Стояла та изумительная пора, когда лето еще не отошло, но листья на деревьях уже были тронуты робкой желтизной, и природа словно замерла в нерешительности своей.

Нетудыхин глубоко вздохнул — и опять с болезненной остротой почувствовал всю несуразность того, что с ним произошло вчера вечером. Абсурд, абсурд с козлиной бородой разворачивал ему душу.