Зрение восстановилось: расплывчатый мир, собрался по кусочкам, снова обрел выпуклые, четкие формы. Но что-то изменилось, что-то уже не вернуть. Виктору трудно поверить в картинку, ретранслируемую в одночасье переродившимися глазами: "Боже, какой же он огромный!" — вспыхнуло, и спряталось под лопаткой тайное восхищение. Крупный экземпляр, наверное, раза в два больше, самого большого медведя, которого приходилось встречать опытному охотнику. И он действительно, смахивает на медведя, но густая львиная грива, ярко красная, с жирными желтыми линиями, спина, и мощная грудная клетка, обтянутая рельефными, грубо выпирающими волокнами мяса, все-таки характерней для кошачьих, чем…

Он метрах в пятидесяти, и постепенно увеличивая скорость, сокращает это расстояние, двигаясь по открытой поляне, прямо на него, Виктора.

Сейчас, видно движение каждого мускула, но абсолютной гармонии, пластике мягкого шага, грациозности прыжка, мешает искалеченная задняя лапа. Страшная, развороченная, царапает торчащими костями, прижимаясь к кровоточащему брюху. Держит навесу, но когда боль от впивающихся в брюшные мышцы костей, становится нестерпимой, опускает, слегка волочит по земле, при этом, заметно теряя в скорости.

"Да, наверное, не стоило про милосердие, — подумал Виктор, — и про гуманизм, наверное, тоже больше не надо…"

Лихорадочно решая, что делать дальше, Виктор, то размахивал ружьем, и кричал что-то, как казалось ему, воинственное и пугающее, то демонстративно вскидывал двустволку на плечо, громко кричал: "Ну все! Я стреляю!! Я убиваю тебя прямо здесь и сейчас!!", — но тут же, нерешительно опускал ее, охваченный отупляющей паникой, бежал прочь, отбегал немного, останавливался, и опять кричит, угрожает, трясет кулаками: что-то страшное ожидает Жу, если приблизится еще, хоть на метр.