Теперь оторваться от ветки было уже не так страшно. Я поджал лапы и, с силою их распрямив, убрал когти, одновременно с прыжком взмахнул крыльями и... полетел. И это не было сном. Я испытывал радость и, вместе с тем, выбирая дорогу между стволами деревьев, с интересом следил за собой: хотелось понять, как это мне удается. Подъемную силу создавал "локтевой" участок крыла. При махе вверх маховые перья удивительным образом раздвигались, пропуская воздух. Хвост служил превосходным рулем, позволяя закладывать виражи, рыскать из стороны в сторону, выделывать горки, нырки и другие "фигуры". Я хватал на лету зазевавшихся мошек. А одного червяка склюнул прямо с земли и свечой взмыл к макушке огромного клена. Червяк продолжал извиваться, и я вынужден был примоститься на тонкой развилке, где у нас состоялся с ним "небольшой разговор". Меня прямо-таки распирало от самодовольства и, надувшись от гордости, я пропищал с высоты: "Это я тут сижу"! Подо мною стояли шумящие на ветру великаны-деревья. А над всем этим простиралась светлая ширь. Даже пахло здесь по иному: внизу царил дух прелых листьев и трав, а здесь была свежесть пронизанных солнцем высот. Ветер ласкал мои перья, звал в небо. А вдалеке, низко-низко над горизонтом висела тонкая ниточка. Она переламывалась, образуя угол, и, завораживая, приближалась. Я сразу узнал: то летели на юг журавли. Все отчетливей слышался нежный и грустный их "гул". Скорее всего мой двойник был некрупным пернатым. Мне не известно было, что я за птица: Веденский забыл сообщить, а, возможно, решил справедливо, что мне это знать ни к чему.