Переваливаясь через створки, она опускалась на наши головы, на столик, в бокалы и приносила с собой отдельные слова, звуки и осколки разноцветных огней, подбирала наши слова и свет оранжевой настольной лампы и уносила к другим столикам или к потолку. Вот около моего лица завибрировало чье-то «ну», рядом потрескивал и сыпал единственной искоркой огонек чьей-то сигареты, чуть дальше два аккорда из какой-то мелодии и разноцветная мозаика, украденная у светящейся где-то в зале рекламы. Даже когда сам говоришь, кажется, что видишь, как предложения дробятся на отдельные звуки, они вязнут в тумане, смешиваются с чужими и через секунду нельзя уже разобрать что ты сейчас сказал. Порой мне казалось, что туман ворует и мой мысли, — такой пустой вдруг стала голова.

Красавицу звали Иолия. Она снималась в рекламных фильмах. Неудавшаяся актриса. Работает здесь по контракту, который закончится в последний день фестиваля. Работа нравилась, потому что режиссер пожилой, примерный семьянин.

— … Не пристает режиссер, зато его жена устраивает сцены ревности! — с грустной улыбкой поделилась она. — А ты, наверное, летчик из патрульной службы?

— Да, — не моргнув, соврал я. — А как ты догадалась?

— Лицо у тебя мужественное и немного отрешенное, словно ты чуточку не от мира сего, — пошутила она.

Значит, есть какая-то польза и от четырех лет разговоров с самим собой.

— Служба, — многозначительно произнес я. — Полеты в одиночку, постоянное напряжение, риск…

Тут я выдал несколько приключенческих историй, будто бы случившихся со мной: о преследованиях преступников, перестрелках, удачных захватах. Впрочем, эти истории действительно происходили со мной, только я был не охотником, а добычей. Иолия слушала с интересом, даже позабыла о кроваво-красном фирменном коктейле. Туман воспользовался этим, заполз в бокал, и теперь там плавала парочка удивленно-восхищенных Иолиных «Да?!»