- Ну? Посмотрела?

- А то! - горделиво заметила мышь, но потом смешалась и повернулась в сторону, бормоча. - И какие гады учудили все это?

- А в чем дело?

- В чем дело?!!! Нет, она еще спрашивает, в чем дело?!!! Да ты и представить себе не можешь, как горько оказалось смотреть на оставленный мир.

- Неужели твои родные так сильно по тебе убивались?

- Да никто даже не заметил моего ухода! Все получилось наоборот. Это я сижу в холодной трубе, где жрать нечего, и вспоминаю всех, всех, всех, даже тетку-жадюгу. А родичи давно забыли меня и греются сейчас у труб парового отопления, хрустя себе хлебными корками.

- И они не поделились бы с тобой?

- Такие поделятся, как же! А еще, пернатая, знай, что зубы мои теперь не заточены для корок мира. Раз уж я его решила оставить, то никто меня не видит, не слышит и не чувствует. Ты первая. А есть жуть как хочется. Ты бы смогла провести без еды полмесяца?

- Вряд ли. Я конечно не пробовала...

- Не пробовала... Она не пробовала! А мне вот приходится. Застряла я. Обратная дорога отрезана, а вперед лезть боязно. Чую, желудок мой сейчас сожрет сам себя.

- Так чего тебе ждать? Ступай в свой подвал.

- Ага, сказала одна такая. Проход охраняет Тот, Кто Сидит На Качелях.

- Тебе-то чего бояться? Ведь он - птица! Какое ему дело до самоубийственных мышей, пусть даже единственных в своем роде?

- Че-е-его? Да любому детенышу известно, что он - крыса. Страшная, противная, огромная-преогромная бурая крыса. А какие у него зубы! Не зубы зубища! И мутные капли яда стекают с них на землю, умерщвляя траву и прожигая асфальт. Ни одной мыши не уклониться от встречи с ним на дороге в сырный подвал. Наверное, поэтому вместилище изобилия и пустует до сих пор. Я никогда не слышала, чтобы хоть кто-то сумел прорваться.

- Что-то не так, - задумалась Маруша. - Тогда какое ему дело до меня? Насколько мне известно, крысы не лезут в птичьи дела. Тем более, в дела птиц верхнего уровня. Может, ты что-то напутала?