И тут он увидел пожарную лестницу. Не раздумывая, он вскарабкался на третий этаж, пинком ноги открыл ближайшее окно и просочился внутрь, упав с подоконника на что-то мягкое. Всё получилось на удивление легко, однако в комнате, заваленной всяческой больничной утварью, никого не обнаружилось, а входная дверь оказалась запертой. Лёха сильно подергал за дверную ручку, постучал в нее ногой, а затем приложил губы к замочной скважине и стал звать Макеева. Ему ответило чье-то злобное рычание сзади. Он обернулся и увидел Степана, лежащего в куче тряпья и издающего эти неприятные слуху звуки.

— Степан, это же я, — попытался вразумить его Лёха, но тот зарычал еще сильнее.

Ничего другого не оставалось, как затаить дыхание и сесть в углу возле двери. Соображая, что делать дальше, Лёха мирно заснул, увлекая за собой в сладкое небытие и бультерьера.

Неизвестно, сколько женщин родило за то время, пока они спали, но когда их разбудили вопли Макеева и Шелезяки, за окном совершенно стемнело. Оба были в белых халатах и отличном расположении духа. Вот только ни Рюмкина, ни его жены они так и не нашли.

— Ты, старичок, что-то напутал, — успокаивал Шелезяку Макеев. — Надо было в третий ехать, а мы поехали во второй.

— Да нет же! Рюмкин говорил, во втором они, — не соглашался с ним Шелезяка.

— А точно она родила? — встрял Лёха.

— Стопудово!

— Значит, ее уже выписали, — подал идею Макеев. — Поехали к ним домой.

Шелезяка посмотрел на него с искренним уважением:

— Едем! — призвал Макеев, не дожидаясь, пока влажные чувственные губы Шелезяки примкнут к его деснам.

И они отправились по месту прописки Рюмкина, взяв напрокат очередное такси.

Но так уж видно сгруппировались в тот вечер звезды — друзьям понадобилось проехать всего два перекрестка, чтобы Макеев вдруг вспомнил о своем запаркованном автомобиле, о гнусных ночных хулиганах и о потраченных на тюнинг деньгах.