— Ой, — сказала Ли, — как ты это сделал?

— Как? М-м… Это способ прижизненного бальзамирования, — с облегчением («Пронесло!») начал объяснять профессор, — путем вдыхания консервирующего газа, с последующим охлаждением тела до…

— Да нет, это-то ясно. — Ли тряхнула волосами. — Как тебе удается думать одно, а говорить другое?

— В самом деле, — поддержал Тан, — ведь в твоих мыслях созревал иной ответ?

— То есть… позвольте! — Профессор с достоинством откинулся в кресле. — Что вы этим хотите сказать?! Вы не смеете!..

Сейчас это был целиком, без примесей, человек своего времени, человек, для которого боязнь лжи сводилась к опасению быть уличенным в ней. Он гневно поднял голову — и осекся: на него глядели без осуждения, насмешки, просто с любопытством к казусу, который сейчас разъяснится. Только Ило нахмурится.

Обеспокоенный Эоли поднялся, подошел, взял Берна за руку жестом одновременно и дружеским, и медицинским:

— Мы поторопились, Ил, психическое осложнение. Может, на сегодня хватит?

— Это не осложнение. — Ило тоже встал, подошел. — Другое: целесообразная выдача правдоподобной, но не истинной информации.

— Не хотите ли вы сказать, что я… — поднял голову Берн, — что я… э-.э… произнес… э-э… die Luge?!

И Берн понял все, опустил голову. Богат, гибок, выразителен был язык людей XXII века но обиходных понятий для обозначения его поступка в нем не было.

Только косвенно, многими словами — как описывают нечто диковинное, уникальное. Что ж, проиграл надо платить.

— Успокойся, Эоли, я здоров. — Он поднял глаза, слабо улыбнулся. — Во всяком случае, в наше время это болезнью не считалось…

— Внимание! Не заслоняйте Альдобиана, — прозвучал на поляне чистый, отчетливо артикулированный голос из сферодатчика. — Помните о других. Идет прямая трансляция.