Берн пообещал.

— А теперь, — не терял времени Эоли, — не желаешь ли встретиться с одним своим знакомым?

Профессор удивленно поднял брови: какие у него могут быть здесь знакомые!

— Это сюрприз для тебя, но еще больший — для него. Пошли. По дорожкам из матовых плит, мимо домиков и туннеля к читальному залу они направились к большой поляне, где высился первый лабораторный корпус Биоцентра, корпус Ило. Здание это удивительно сочетало в себе наклонные линии и изгибы буддийского тибетского монастыря (их Берн видывал в этой местности прежде) со взлетом прибойной волны. Оно и выглядело стометровой волной из пластика, стекла и металла, взметнувшейся над лесом. Эоли по пути переваривал первую порцию наблюдений:

— Странно. Таких реакций и у животных, как правило, нет. То, что человеческое тело — орган, который переживает удовольствия и неудовольствия, приятное и неприятное, было известно за тысячи лет до твоего времени. В наше время вырабатывался другой, тоже не плохой, взгляд: тело — универсальный чуткий прибор познания мира. Так ли, иначе ли — но при твоей, с позволения сказать, «регулировке» этого инструмента и удовольствия можно ощутить только самые грубые, и вместо познания выйдет одно заблуждение: помехи все забьют!

Берн отмалчивался. После вчерашнего он решил без крайней необходимости не высказываться.

Великий Эхху сидел на гладком, блестящем дереве. Побеги его оплели лапы. Он зажмурился от яркого света и с бессильной яростью наблюдал за Безволосым вдали, на возвышении. Тот указывал на него кому-то невидимому. Видно, что-то замышляет…

У, эти Безволосые, ненавистные существа с силой без силы! Племя эхху побеждало всех, загоняло в болото даже могучих кабанов. Он сам, Великий Эхху, ломал им хребты дубиной, тащил дымящуюся от крови тушу в стойбище. Но с Безволосыми, Умеющими летать — они ничего не могли сделать.