Когда я уже посчитал, что «Робинсон» ушел на достаточное расстояние и можно не опасаться летящих вдогонку пуль, два маленьких металлических конуса прошили вертолет с правой стороны. Один попал в топливный бак и двигатель, вызвав серьезные сбои в работе и стремительную утечку горючего, а второй — точно в спину расположенного рядом со мной сиденья. Пуля прошла насквозь, оторвала генералу кусок ребра, край пластиковой обшивки ноутбука и вышла через лобовое стекло на свежий воздух, обрызгав алой горячей кровью всю правую сторону салона.
Крамской так и умер, не успев ничего понять, с широко открытым ртом и выпученными, как у рыбы, глазами. Остывающие руки крепко прижимали к телу перепачканный чемоданчик.
«Вертушка», захромав на одну «ногу», стала болтаться в воздухе как утлая лодочка, подвернувшаяся под цунами. Я уловил запах топлива и дыма, и это было совсем не смешно. Как ни странно, но смерть Крамского не произвела на меня должного впечатления. Наверное, еще и потому, что моей собственной жизни в данной ситуации была грош цена. Внизу — сплошная стена из сосен, ни одной пригодной для посадки поляны, да и о какой посадке может идти речь, если штурвал меня уже почти не слушается, а горючего в баках осталось не больше, чем в пипетке…
Но, как известно, надежда умирает последней. А уж тем более в душе такого отчаянного сорокалетнего парня, как я. Мы с моей шкурой в ситуации еще и похлеще попадали, всякое бывало. Застрявшие в мускулах пули, сломанные кости, отбитые внутренности и содранная полосками кожа — всё это сущая ерунда, в большинстве случаев ничего общего не имеющая со смертью. Самое страшное — её ожидание. Ничто так не утомляет, как задержка поезда, особенно, когда лежишь на рельсах.