Даже на постоялых дворах, когда Венцеслав ненадолго оставлял её одну, Марушка не могла избавиться от чувства его неодолимого присутствия. Других людей в мире не было - разве те серые тени, с которыми на непонятном языке коротко переговаривался муж, можно было назвать людьми? А он быстро возвращался, может, он и не уходил никуда, он был рядом постоянно, каждое мгновение дня и ночи...

Он пристально смотрел на неё своими маленькими, беспощадно-хищными зеленоватыми глазами. И медленно, долго целовал её - все время в одно и то же самое место на шее - даже не целовал, а словно присасывался к ней жадно и зло. А потом неуловимым движением узкого змеиного языка облизывал тонкие губы и улыбался - Марушка отводила глаза, но острозубая, нечеловеческая улыбка неотступно преследовала её.

А столбы и деревья по-прежнему мелькали за окном, но строения изредка попадавшихся по дороге поселков были теперь совсем другими - высокими, узкими, островерхими. Иногда она видела вдали города, окруженные неприступными каменными стенами, из-за которых выглядывали верхушки остроконечных крыш и шпилей. Чужая страна...

А в стране той чужие люди живут,

И мужья там у жен своих...

Догадка была внезапной и жуткой, и в один момент она стала уверенностью. В маленьком зеркальце вздрагивал багровый кровоподтек на белой шее. Неподвижными расширенными зрачками смотрела Марушка в зеркало, пока оно со звоном не выпало из обессилевшей руки. И ещё эта страшная слабость по утрам... А Венцеслав бесстрастно сидел рядом, он не наклонился за зеркалом, казалось, он вообще не замечал своей жены... пока не наступало время выпить ещё глоток её крови.

* * *

Это был город - чужой, странный, призрачный в неровном белесом тумане. Экипаж мелко подрагивал на уличной брусчатке, а по краям вздымались высокие, узкие, надвигающиеся с обеих сторон стены. Крыши домов растворялись в тумане, и только кое-где из рваной пелены выступали граненые башенки, готические купола, шпили и причудливые ажурные решетки.