С более чувствительными негумами (представителями негуманоидных рас) мне сталкиваться не доводилось, и по этой причине я едва не отказался от их предложения, а значит, и от комиссионных. Однако за несложную перевозку — доставку скульптуры, которой, по замыслу ицефалийцев, предстояло стать гвоздем программы всепланетного празднества, — назначили чрезвычайно соблазнительное вознаграждение, и, по простоте душевной вообразив, будто получу деньги, палец о палец не ударив, я согласился.

Вместо этого, думал я с горечью, сидя у себя в каюте и рассеянно поглощая вторую порцию «Прохлады», мне пришлось предстать перед лицом реальной перспективы потерять единственное, чем я дорожу, — репутацию межпланетного курьера. А может, и нечто более ценное — жизнь.

Начиналось все как нельзя лучше. Я авансом получил половину денег за доставку и собственно предмет перевозки — треклятую скульптуру. Ее творец, известнейший ваятель (древний, замшелый, вонючий, полуслепой старец), проживал на личном, специально благоустроенном для него астероиде в непосредственной близости от Дома — системы, где и по сию пору еще вращается старушка Земля. Пока скульптуру грузили в трюм, старикашка крутился рядом, шипел, брызгал слюной и без умолку бубнил, до чего ценно его детище, да как оно хрупко, да как легко его попортить — и так далее, до тех пор, пока я не перестал его слушать.

После этого я постарался поскорее забыть о скульптуре, водворившейся в трюме. Не могу назвать себя тонким ценителем искусства, но то, что этот шедевр мне не по душе, я понял точно и сразу. Меня от него мутило. Скульптура была размером с обычную комнату, цвет имела небесно-голубой (что, вероятно, и привлекло к ней внимание ицефалийцев) и в целом представляла собой переплетение маленьких фигурок как людей, так и всевозможных негумов, которых объединяло только одно: все они страдали под пытками, на редкость разнообразными и отвратительными.