Вот только добиться полного отверждения этой конструкции никакой поляризацией так и не удалось.
Первой обратила на это внимание моя компаньонка Мела Йордер, миниатюрная, стройненькая, темноволосая, с лучистыми голубыми глазами и телом гибким, как у ондилийского ангела-танцовщика, но с душой и умом полицейского, кем она довольно долго была. Мела сохранила все навыки и ухватки, приобретенные за годы полицейской службы, в том числе превосходную наблюдательность, иными словами, умение подмечать разные разности, в основном, мои мелкие ошибки и промахи.
Вскоре после того, как мы оставили старикашкин астероид, Мела решила еще раз взглянуть на скульптуру и отправилась в трюм, бормоча по дороге себе под нос словечки типа «шедевр» и «потрясающе» — в общем, издавая все те звуки одобрения, какие положено издавать в подобных случаях. Не прошло и минуты, как она с криком примчалась обратно.
— Карб! Быстрей! Оно рассыпается!
Незамедлительно спустившись в трюм, я заглянул в иллюминатор, и внезапно у меня засосало под ложечкой. Пол в трюме был усыпан исходным материалом астероидного творца — голубыми веревочками, а часть фигур, составляющих композицию, определенно выглядела иначе. Все так же отвратительно, но иначе. Они уменьшились и как-то искривились.
Мела опять завопила:
— Карб, идиот ты недоделанный! — (Мела обычно зовет меня по фамилии. Ей так больше нравится, и я не возражаю.) — Кретин! Ты оставил там воздух!
Постепенно я припомнил, что в болтовне старикашки скульптора, к которой мне, похоже, все-таки стоило прислушаться, действительно проскальзывало упоминание о том, что хранить его творение следует почти в полном вакууме, можно с небольшими добавками неона и гелия, но кислород категорически исключается, иначе скульптура погибнет.