— Ребёнка? Дорогая, ты же знаешь: мы не можем себе этого позволить, у нас нет времени на всякие глупости. Просто совершенно нет времени! — он взмахнул рукой и сшиб на пол пепельницу. — Работы непочатый край!

— Если ты о своей новой книге, то за те два года, что мы здесь торчим, ты не написал ни единой стоящей строки.

Он отвернулся, он наглухо закупорил мизинцами уши — знал отвратительное достоинство супруги: всегда говорить только правду.

Не смолчала и сейчас:

— Зато обрати внимание: в последнем абзаце дважды упоминались дети.

— Ты думаешь?..

— Да, милый, время пришло.

Ужин при свечах. Салфетки и фарфор. Кровавь вина в хрустале бокалов. Свинокролик, нашпигованный трюфелями, тает во рту хрустящей корочкой.

Чёрные простыни и снежное тело жены.

Он взлетал и падал, трансформируя пищу в белок и энергию, потенциал в движение; он изливался водопадом и шептал стихи. Она же расписывала ногтями пергамент его мускулистых лопаток, как тогда, в концлагере на Венере, когда их приняли за мёртвых, и они наслаждались ослепительным сексом в яме, заваленной трупами из газовых камер, и если бы их гнёздышко не залили кислотой, кто знает… …рассвет озолотил вот уже семь лет как неизменную причёску её парика (оскальпирована ещё на Титане, она даже хотела свести счёты с жизнью, но он не позволил: прищемил острые когти смерти эргономичным прикладом плазмогана, попутно перестреляв две трети охраны борделя и ту тварь, что продала его невесту в рабство).

Кофе в постель, что может быть романтичней? И он размяк:

— Да, милая, пожалуй ты права.

Она улыбнулась и отворила тяжёлую дверцу сейфа (готический шрам гравировки на броне кокетливо блеснул единственным словом — "Детская"). Она осторожно извлекла завёрнутое в пелёнки-распашонки тельце.

Он внезапно растерял всю свою уверенность: