Мама не поняла меня.

Она говолила, што ты несешь, малыш, пойдем-ка лучше домой, и што забуть ты обо всем этом и не ломай зля свою маленькую головку…

И тогда я вытел слёзы и сказал ей, што…

Не помню, што я хател ей сказать. Патаму што у меня вдлук стало темно в глазах, и я как бутто клепко-клепко уснул.

А когда плоснулся, то мама куда-то быстло тащила меня на луках и гломко кличала на всю улицу:

– Скорую! Вызовите скорую помощь, ну хоть кто-нибудь!.. Вы што не видите – лебёнку плохо?!..

Я хотел сказать, што мне уже холошо, што я плоснулся, но тут мне опять захотелось как бы спать, и я даже не помню, как меня пливезли в больницу.

Ой!

ОЙ-ЕЙ-ЕЙ-ЕЙ!.."

"Запись номер пятьсот шесть от одиннадцатого марта две тысячи двадцать пятого года, четыре часа тридцать минут.

– Я опять спал. Но не так, как спят ночью все люди. А так, как это было днем на улице, кокда мама несла меня на луках…

А-а-а-а!..

Это опять мне стало больно. Не могу больше телпеть! Даже когда я один лаз полезался ножиком, мне не было так больно, как сейчас…

Я не знаю, может быть, когда так бо… больно, то мож…но уме…леть. Но я уже не бо… не боюсь уме…леть. Пата…му што я зна…ю, што… это… как… бутта… ты… за…снешь…

Ма…ма, лоднень…кая!.. Кок…да… я ум…лу, не… де…лай…те… с па…пой… из меня кло… на!…Не надо, мама…мамочка!"

Когда детский голос умер в диктофоне и заструилось равнодушное змеиное шипение небытия, мужчина и женщина еще долго сидели неподвижно, не решаясь нажать кнопку "стоп". Словно надеялись, что произойдет чудо, и картавый, доверчивый голосок оживет, создавая иллюзию того, что и его обладатель все еще жив.

Но этого, конечно же, не произошло. Пленка докрутилась до конца, а потом включилось реверсное воспроизведение, и бесстрастный голос авторегистратора сухо отчеканил: "Запись номер один…".