От картины веяло неразгаданной печалью.

– Вот он где! А мы все избегались: куда он запропостился? – услыхал я позади себя благодушно ворчливый голос.

На самом деле бабушка меньше других переживала за судьбу человечества или так умела скрывать свои чувства? Встречи с нею действовали на меня успокоительно. Каше-то черточки ее характера остались несломленными. Что бы ни случилось, даже если наш астероид вот сию минуту развалится и в жилые отсеки ворвется космический холод, она до последнего мгновения будет укрывать меня своей кофтой, своим телом, чтобы хоть немного продлить мою жизнь. О себе она не подумает. Обо всех остальных, пожалуй, тоже – только обо мне. Меня это тяготит: так я навсегда останусь перед нею в неоплатном долгу.

– Ты должен побывать еще в порту и на приемной станции, – напомнила она. – Осталось три часа. Не жмет тебе? – Она подозрительно и неприязненно оглядела колпак, насаженный на мою голову. Сам я давно позабыл про него.

В молодости бабушка занималась биотехникой. Непонятно, почему давняя страстная любовь переродилась у нее в не менее сильную ненависть ко всей технике вообще.

– Нисколько не жмет, – заверил я.

– Смотри. А то подложить где. У меня есть немного шеврону.

Ну и бабушка! Ей ли не знать, что ничего нельзя подкладывать, тем более шеврону – запись получится размазанной.

А как она противилась, когда выбор пал на меня.

– Если уж у вас, дуралеев, так много личных секретов, что вы боитесь записаться – надевайте колпак на меня. – Она подставила свои седины. – Напяливайте, напяливайте! Я не боюсь, хоть у меня своих тайн не меньше, чем у вас. Думаете, мне приятно доверить их кому-то?!

Кое-как убедили ее, что для роли информатора лучше всего подходит детский мозг, незапятнанный нравственными угрызениями. Да она и сама знала это – просто упрямилась.