– Сколько времени я пролежал в леднике?

– Не меньше пятисот лет.

Пятьсот лет не тридцать тысяч. Мне даже дышать стало легче.

– А говорили, тридцать тысяч лет, – едва выговорил я.

– Вам действительно называли это число? – усомнился он.

Я припомнил нули и тройку, которые вообразились мне тогда. Вслух числа никто не произносил.

Я рассказал ему, как было.

– Очень странно! – поразился он.

Я рассмеялся. У него такой озабоченный вид, будто ему в самом деле не безразлично, сколько времени прошло с моей смерти.

– Не притворяйтесь заинтересованным, – сказал я. – Вся эта чушь: Земтер, заблокированные вулканы, контейнер с моим трупом, хорошенькие женщины, выведенные в инкубаторе, и сами вы – снитесь мне. Проснусь – и все исчезнет. Вы тоже,- пригрозил я.

Итгол нисколько не испугался.

– Вы уверены, что это сон?

– Уверен, – сказал я, хотя его усмешка заронила сомнение. Мне очень хотелось верить, что я сплю.

– Легко убедиться в том, что вы не правы, – сказал он. – Снам, как и произведениям искусства, чужды утомительные, необязательные подробности. И в сновидениях, и в произведениях искусства много общего: мгновенная смена событий, прерывистость действия, отбор самого главного, нагнетание эмоций и выразительности, пристрастие к емким деталям… Таков ли ваш сон? Не чересчур ли он загроможден необязательными подробностями? Не кажется ли вам, что он мучительно последователен?

Он был прав, черт возьми: во сне обычно все совершается скачками. Захотелось, скажем, человеку грибов, и он тут же выходит из вагона электрички на загородной станции, и сразу попадает в лес, и видит замшелый пень, на котором растут опята. А в жизни до этого пня протекут нудные часы, да еще неизвестно, будут ли на нем опята. Во всяком случае рассудительный человек отправится за грибами на рынок, а не в лес.

А я с тех пор, как очнулся, существую в какомто нестерпимо вялом времени. Ни на сон, ни на фильм не похоже. Разве что на очень уж бездарный фильм.