В морге его как-то обработали, и лицо стало совсем не похожим на то, что я видел в нашу последнюю встречу. Он помолодел, если это выражение вообще употребимо к покойнику. Морщины разгладились, кожа стала светлой и гладкой, а выражение приобрело никогда не свойственную ему торжественность. Неправду говорят те, кто уверяет, что покойник в горбу выглядит спящим. Он выглядит мертвым, и тут уж ничего не поделаешь.

Когда последний из нас отошел от постамента, гроб закрыли крышкой, вколотили гвоздь с номером, и заиграла патетически скорбная органная музыка. Гроб медленно опустился вниз, и горизонтальная дверь закрылась. Мой друг окончательно исчез из этого мира.

После мы немногословно попрощались и разошлись. Однокашников почти не было, а его сослуживцев я вообще не знал. Поминок не планировалось, и все испытывали явное облегчение оттого, что неприятная, но необходимая процедура наконец-то закончилась. Нас развезли — кого до метро, кого до стоянки личного транспорта, а кого и до дома. Осталось совсем немного — через пару дней мне уже можно было выполнять последнюю волю.

Через несколько дней я снова был в крематории.

Получение праха — уже совсем не торжественное мероприятие. Это скорее напоминает покупку чего-то не очень нужного и малоценного. В небольшом, похожем на магазин помещении, заставленном образцами погребальных урн и колумбарных табличек, я предъявил соответствующие документы и долго объяснял, что урна для праха мне не нужна. Не многие знают, что прах кремированного покойника не ссыпается непосредственно в урну, а помещается сначала в полиуретановую капсулу, которая затем вкладывается в саму урну. Так вот, мне стоило больших трудов убедить тетку, ответственную за выдачу прахов, что нужна именно голая капсула. Без урны. Добившись, наконец желаемого, я сел в поджидавший меня «Фольксваген», и поехал на юг Москвы.

Ехал я долго — попал в какую-то пробку, и подумать было о чем.