Ярость предков-редгардов кипит в крови.

Наверху открылся еще один круглый зал под нависающим сводом, похоже, собственно святилище, потому что посреди мозаичного круга стоял на возвышении тускло-коричневый идол в треть человеческого роста: на плоском основании, грубо изображающий человеческую фигуру без рук и ног. Выделялись только плечи и рогатая голова без лица. Лишь на месте глаз горели круглые багряные камешки. Казалось, идол пропитали в крови и высушили — до тех же темных тонов, что драпировки и колокола. По обе стороны от алтаря стояли глубокие резные корыта, окаймленные чашами на треножниках. В чашах трещал огонь. А перед идолом плевался слюной и заклинаниями жрец в холщевом балахоне. Сморчок, замухрышка! Сухонькие ручонки торчат из чересчур просторных рукавов, из-под подола выглядывают ножонки в серых тапках. Серая маска с длинным клювом закрывает лицо — то ли из уважения к богу, но скорее, чтобы не пугать людей.

Жрец надрывался, срываясь на визг:

— Нвах, жертва! На колени!!

Взбешенная донельзя его наглостью, не обращая внимания на секущие кожу и выворачивающие кости заклятья, Аррайда рубанула мечом. Жрец рухнул бескровной серой тряпкой; длинный клинок в падении задел идол. Не было ни грома, ни зубовного скрежета. Половина идола сразу осыпалась липкими кусками, вторая замерла в неустойчивом равновесии — и тоже рухнула. Ярость боя покинула Аррайду, и сразу навалились боль, слабость, усталость. Колени подогнулись, и сознание оставило девушку.

Во сне синяки и царапины зажили, и, несмотря на жесткую «постель», проснулась Аррайда отдохнувшей и бодрой. Заклинание Тьермэйлина привело в порядок одежду и стерло присохшую кровь. Клеймору наточить и отполировать было нетрудно. Но вот доспехи… В тоске девушка рассматривала вмятины на шлеме, сбитые заклепки панциря, разорванные ремешки… Потом решительно встала. Брезгливо, как кошка переступает весеннюю лужу, переступила тело жреца.