Папку с очень важными бумагами он передал, как наказано было, лично, отметил в приемной командировку и вышел из солидных дверей в накаляющееся включенным утюгом утро. Позвонил Людмиле домой и договорился о встрече.

Людмила ждала его у входа в высокое серое здание издательства. Выглядела она очень неплохо в аккуратно потертых джинсах и блузке того фасона, который не взялась бы освоить отечественная швейная промышленность. Корин подосадовал, что не догадался купить цветы.

- Рада видеть, Сергей.

Корин пожал ее маленькую цепкую ладонь и улыбнулся. Верилось, что д а р не подведет.

- Ну, вперед, разузнаем, как твои дела, - мило картавя, сказала Людмила и направилась к подъезду.

Корин поспешил за ней. Сердце замирало, предчувствуя близкое свершение мечты.

Они шли по коридорам, Людмила то и дело здоровалась с издательскими гражданами, а Корин смаковал в воображении новенькие сборники

с его именем и фамилией.

Даже когда разговор с усатым человеком в очках уже состоялся, Корин все еще не мог избавиться от видения этих самых сборников. Людмила, кажется, что-то говорила ему, и они оказались на трамвайной остановке, и солнце раздирало зелень каштанов, и сборники превращались в обломки бетона у обочины, где

рембригада столичного ДСУ ломала бордюр.

Усатый в очках, почти непрерывно сморкаясь, квалифицированно ушел от прямого ответа, посетовал на нехватку бумаги и издательских площадей в стране, объяснил,

что у них все забито аж на две пятилетки вперед, но окончательно расстраивать не стал, сослался на

то, что коринская рукопись изучается, и предложил позванивать время от времени. Людмила покусывала губу, покачивала ногой, поглядывала на усатого в очках, потом зачастила, придвинувшись к нему:

- Ну, Витя, понимаешь? Может быть, можно что-то сделать? Человек с периферии, из глубинки, от сохи, можно сказать, понимаешь?