Усатый Витя хмурился, неопределенно качал головой, говорил о нелегком положении страны в сфере издательского дела, скорбил о временах Гуттенберга и Федорова, когда печатать было гораздо проще.

Корин не вынес этого уклончивого бормотания и откланялся.

- Он же не отказал, - утешала его Людмила. - Думаешь, я не

моталась по редакциям? А сколько всего выслушивать приходилось! Даже намеки разные делали, понимаешь? Ничего, попытаем счастья в другом месте.

Но и в другом месте тоже ничего не получилось. Рукопись все еще была на рецензировании и при самом удачном стечении обстоятельств могла увидеть свет не ранее, чем лет через пятнадцать, если, конечно, подошла бы редакции.

Вечером Корин уехал из столицы. Людмила пообещала наведываться

в издательства и интересоваться, но ее лицо при этом приняло такое кисло-скучающее выражение, что Корин поспешил отвести глаза. Столица не любила робких с периферии. И бесталанных?..

- И бесталанных? - вслух подумал Корин, вглядываясь в темноту за окном.

В тамбуре было накурено, стояла в углу вроде бы пустая чекушка,

а на стенах извивались разные надписи про Колю из Донецка и Игоря

из Устиновки. В тамбуре было неуютно и уныло.

- И бесталанных? - повторил Корин и прислушался к себе.

Д а р давал сбои и подводил. Д а р почему-то действовал избирательно.

Дверь открылась и в прокуренное пространство нетвердой походкой вступила помятая персона с мутными глазами. Персона морщилась, криво усмехалась, бормотала разные нехорошие слова, персона разминала "приму" и чиркала, чиркала спичкой. Персона была в подавленном настроении и ей было нехорошо. Корин собрался уйти, но персона жалобно и безнадежно обратилась к нему:

- Земляк, хлебнуть не найдется? - Персона облизнула пересохшие

губы. - Я пустой, а хочется, аж пищит. Выручи, земляк, а?

Корин покосился на страдальца, подумал, что если бы Христа