Она выпила валерианово-мятный чай и уже на третьей странице стала клевать носом. Заснула она мгновенно, но, несмотря на снадобье Бидди, снова почувствовала приближение кошмара.

В дальнем уголке ее мозга билась мысль, что все это только сон, что она проснется и снова будет в безопасности, но это не помогало. Душу заполнила непроницаемая тьма, которая насмехалась над ней со злобным весельем и заставляла тело Минды беспокойно ворочаться в постели, крики ужаса рвались у нее из груди, пока она бежала все дальше и дальше, в самые потаенные уголки, но только для того, чтобы убедиться, что выхода нет.

Минда летела в беспросветной тьме, а ужасный смех преследовал ее по пятам. Она сознавала тщетность своих усилий, но паника не давала остановиться и гнала дальше. Минда пыталась скрыться, но ужас был повсюду, вокруг нее, в ней самой, злобный смех когтями раздирал спину. Тело покрылось испариной, а слезы едкой кислотой прожигали щеки. Она пыталась свернуться в клубок, как ежик, но тьма пронзала ее насквозь. Стук сердца громом отдавался в ушах, а в перерывах отовсюду слышались отголоски издевательского смеха. Ужас играл ею, давал секунду передышки, а затем настигал снова. Его холодные прикосновения жгли все тело. Вот Минда сорвалась с огромной высоты, но и здесь, словно паук попавшую в паутину муху, ее поджидал злобный хохот.

Неожиданно у нее появилось едва уловимое ощущение чьего-то присутствия. Минда почувствовала удивление, и новое ощущение обволокло ее пеленой и загородило от ужаса. Тьма клокотала в ее душе, проникала все глубже и сильнее сжимала свои объятия, а новое ощущение отвоевывало крохотные участки, мягко касаясь мозга. Холодная чернота боролась за власть над ее сознанием, но не могла изгнать свет.

На долгое время Минда оказалась на грани между двумя противоборствующими силами, разрывающими душу. Тьма клубилась внутри нее, но свет становился все ярче. Наконец, когда напряжение уже казалось невыносимым, темная бездна отступила, и Минда закружилась в золотистом сиянии. Этот свет успокаивал душу. Спокойствие обволакивало ее и исцеляло раны, нанесенные тьмой, а вокруг зазвенели далекие напевы арфы и едва слышные переливы тростниковой свирели.