Я кивнул, и он непривычно для себя быстро юркнул в кузницу.

— Пахом, он всем кузнецам кузнец! — запел старую песню доброхот. — Подкует так, что любо дорого!

Я, увидев пережженную, испорченную подкову, был настроен менее оптимистично, и, когда кузнец вышел на свет божий с молотком, гвоздями и напильником, потребовал показать, чем он собирается работать.

— Гвозди у меня первейшие, такие по всей Москве не найдешь, — хвастливо объявил мастер, продолжая коситься в сторону избы, откуда, не замолкая, лились звуки высокого женского голоса.

— Покажи, — потребовал я.

— Чего показывать, Пахом такой человек, сказал, значит, так оно и есть! Специальные гвозди!

— Дай посмотреть, — настырно потребовал я, почти насильно вытаскивая из могучей черной руки гвозди.

— Ну, смотри, коли делать нечего.

«Специальные» гвозди был в точности такие же, как и забракованная мной подкова. Я без труда согнул пару из них пальцами.

— Такими гвоздями подкову прибивать нельзя, у тебя есть хорошие?

— А эти чем тебе не нравятся? Да с такими гвоздями ты до самой Калуги доедешь!

— Хорошие гвозди, железные, — поддержал соседа Петр, — Пахом первый на Москве кузнец!

— Ладно, поищу кого похуже, но кто мне по нраву, — сказал я и попытался вытащить свою подкову из руки закопченного гиганта.

Из этого ничего не получилось. Он сжал руку так, что побелели сквозь въевшуюся копоть костяшки пальцев. Потом вдруг заговорил угрожающе, раздувая ноздри и так широкого носа:

— Ты, проезжий, того, говори, да не заговаривайся! Я с тобой полдня потерял, не хочешь коня ковать, твое дело, но за работу и беспокойство заплати!

Петр Косой тоже разом потерял недавнюю мягкую обходительность, начал подступать боком, как бы отрезая мне путь отхода.