— Хорошо-то как! — радостно воскликнул молодой московский царь, вошедший в историю под смутным именем Лжедмитрий I. — Люблю грозу и хорошую брань, — добавил он, отходя, пьяно покачиваясь, от открытого настежь окна. — А ты, окольничий, любишь грозы?

— Нет, не люблю, — ответил я, — они слишком опасны. У вас в Польше уже начали делать громоотводы?

— Чего делать? — не понял он вопроса.

— Громоотводы, — вяло повторил я. — Это такие железные штыри, по которым молнии уходят в землю.

— Первый раз о таком слышу. Как это гром и молния могут уйти в землю?

— Могут, — не вдаваясь в подробности, ответил я, пытаясь сквозь винные пары вспомнить, когда появились первые громоотводы.

— Объясни, — попросил Лжедмитрий.

Я сосредоточился, старясь не растерять остатки твердой памяти:

— Был такой человек по имени Франклин, — наконец ответил я, припомнив, кто изобрел громоотвод, — это он первым заметил, что молния может спускаться по железному пруту в землю.

— Почему я о нем ничего не знаю? — удивился широко образованный государь.

— Он жил давно, лет двести-триста назад, — объяснил я, не вдаваясь в подробности, от какого века считаю, от двадцать первого или семнадцатого.

— Этот Франк, из какой стороны? — продолжил приставать Лжедмитрий. — Из Парижской?

— Нет, он американец, — честно сознался я.

— Это где такая земля? — опять вскинулся любознательный монарх.

— Америка малоизвестная страна, там сейчас живут одни индейцы, — продолжил я нести пьяный бред. Выпили мы с государем уже столько, что вполне можно было переходить к выяснению, кто кого больше уважает, а не разбираться с физическими процессами и географией. — Ты мне лучше скажи, почему о тебе ходят разговоры, что ты в детстве птичкам глазки выкалывал?