— Бориска оговорил, — легко переключился он с американской на отечественную историю, — никаким птичкам я ничего не выкалывал. Годунов сам сволочь и вор, приказал меня зарезать, только ничего у него получилось. Битяговских подослал! Вот тебе, — добавил он, показав кукиш, не покойному Борису Годунову, а почему-то мне. — Вот ты кто? Окольничий?

— Ну, — подтвердил я.

— А почему тогда не наливаешь?

— Потому что я не стольник и не кравчий, к тому же мы уже и так слишком много выпили, — благоразумно заметил я.

— Водки много не бывает, — изрек вечную русскую истину польский ставленник на русском престоле. — Давай еще по немного.

— Ты еще скажи по граммулечке.

— Опять начинаешь заговариваться? — строго спросил монарх. — Тебе русский царь говорит: наливай, значит наливай!

— Ладно, только это последняя, а то ты не от яда помрешь, а от пьянства. Я и так тебя, считай, с того света вытащил...

То, что нового русского царя попытались отравить, я почти не сомневался. Скорее всего, это за завтраком ему намешали в еду какой-то дряни. Когда я утром явился во дворец, Дмитрий был здоров и весел, а потом его так скрутило, что было страшно смотреть: лицо и тело пошли пятнами, начались желудочные колики, и поднялась высокая температура. Я полдня отпаивал его молоком, а потом применил свою экстрасенсорику. К вечеру он пришел в себя настолько, что решил отпраздновать выздоровление. Чем мы с ним в данный момент и занимались.

— Хороший ты парень, Алексей, — сказал царь, когда мы, наконец, по его царскому указу, снова выпили, — только понять я тебя не могу. Какой-то ты такой, — он покрутил пальцем возле виска, — не то что-бы юродивый, но и не нормальный. У вас что, на украинах все такие?

— Исключительно, — на нормальном старорусском языке подтвердил я. — Аще кому хотяще. Ты мне, кстати, тоже нравишься, хоть ты и царь. Второго царя встречаю, с которым не зазорно выпить...