— У нас на родине все совсем по-другому, чем здесь у вас, — твердо сказал я царю. — Народ у нас красивый, вольный и сплошь грамотный.

— Врешь! — перебил меня он. — Быть такого не может, на всей Руси такого места нет и быть не может! Я ее всю пешком прошел из конца в конец!

— Не вру, у нас не то, что у вас, у нас очень высокая культура! — высокомерно повторил я. — Мало того, что все умеют читать и писать, мы пишем не только на пергаменте, а на чем угодно. У нас все заборы и подъезды исписаны всякими словами, причем не только русскими, но даже иноземными! Ну, там: «Спартак — чемпион», паск или, скажем, «Ксюша — дура».

Меня начало распирать от гордости за нашу великую, культурную державу, в недалеком прошлом самую читающую в мире.

— А какие у нас песни поют, заслушаешься!

Я хотел напеть что-нибудь величавое и патриотичное, но вспомнил только шлягер школьных дискотек и пропел:

— Не понял, — перебил меня Лжедмитрий, — то есть как это везде? Уточни!

— Не могу, — твердо отказался я, — не царское дело такие места целовать, такое только у нас на краю земли сходит.

— Забавно говоришь, понимаю, что все врешь, не может быть такого распутства на Святой Руси, но слушать интересно. А у нас-то в Москве ты давно обретаешься?

Я посмотрел на царя с некоторым скептицизмом. Он в столице всего месяц, а уже говорит «у нас», тоже мне коренной житель!

— Я в Москве, считай, родился, потом уехал, но снова вернулся!

В том, что я говорил, была доля правды.

В эту смутную эпоху я попал совсем недавно, в марте месяце текущего 1605 года.