Нет, это не красная луна - той не должно быть на небе, откуда-то девушке это известно. И шорох... шорох сыплющегося пепла, и гул огня... Пожар! Холодный пот пробивает Эйелу, да так и остается ледяной пленкой на коже. А пламя прожигает стены, и не скрыться, не уйти от него, и Эйела с ненавистью и дрожью ощущает садистскую ласку огня на своей коже - языки пламени как ладони гладят ее, оставляя черные обугленные следы. И она просыпается...

... в горящем холодильнике. И просыпается...

... в ледяном вулкане. И просыпается...

По временам кошмарный бред сменялся периодами полудремы, и это было едва ли не хуже пламенно-ледяных галлюцинаций. Эйела смутно сознавала, что лежит в постели, укрытая тонкой сырой простыней, что иногда к ее губам подносят стакан прохладной жидкости - она выпивала ее жадно, не чувствуя вкуса. Но все ощущения затмевал жестокий, мучительный озноб, от которого даже многотерпеливая кровать начинала протестующе поскрипывать. А потом она снова проваливалась в лабиринт яростных видений.

Был момент - она запомнила это - когда галлюцинации, оставаясь мучительными, стали доставлять ей странное мазохистское удовольствие. Губы сами собой складывались в блаженную улыбку, в то время как тело дергалось, пытаясь увернуться от ударов факелами из зажженных сосулек. Потом наслаждение прошло. Кошмары остались.

Очнулась она неожиданно, как часто бывает после тяжелой болезни. В окно светило утреннее солнце. Эйела осторожно открыла глаза, щурясь оттого, что шальной лучик норовил озарить ее нос. Как странно пахнет. По-больничному. Да, она же болела. У кровати торчит стойка с капельницей. На тумбочке рядом - таз и марлевая салфетка. "Все как в лучших больницах города", с нервным смешком подумала Эйела.

Ретт сидел у окна, тяжело облокотившись на подоконник. Глаза его были закрыты, но Эйела на сразу сообразила, что бывший фельдшер спит сидя. Господи, да он совсем зеленый! Сколько же она провалялась без памяти? И где ухитрилась так здорово простыть - летом, в жару?