Само собой, первое, что сделала девушка, разделавшись со стиркой (вручную, в тазике), глажкой (электрическим утюгом, разогретым на газовой плитке), уборкой (ограничилась сметанием вездесущей рыжей пыли) и прочими домашними делами - это пошла в парк.

Городской парк выглядел жалко. Всего четырех дней без присмотра хватило, чтобы трава пожухла, деревья - облетели совсем (а всего неделю назад они едва начинали ронять золотые листья... как давно) а цветы - высохли на корню. Ветер нес по дорожкам золотые горы шелеста, барханы сухой палой листвы; темно-бурые завядшие бутоны печально покачивались на коричневатых нитях черешков. Эйела побродила немного по дорожкам, чувствуя себя обманутой. Конечно, глупо с ее стороны было притащиться сюда и думать, что все тут останется как было - зеленым, живым. Нет электричества, значит, нет и воды.

Рычание заставило ее резко обернуться. В трех шагах от нее стоял здоровый беспородный пес, пристально глядя ей в глаза. Что-то в этом взгляде ей очень не понравилось. Заученное "Хороший песик, ц-ц-ц!" застряло у нее в горле.

- Брысь! - неуверенно произнесла она. Пес зарычал, но не отступил. Клочья черной шерсти на загривке у него встали дыбом. "Лысеет песик"", отрешенно подумала Эйела совершенно не к месту. "Витаминов не хватает".

- Брысь! - повторила девушка, коротко махнув рукой. Пес зарычал громче, переступил лапами, собираясь, но не осмеливаясь шагнуть вперед.

И тут Эйеле стало страшно. Вспомнились истории о диких псах, тех, что набрасывались стаей и раздирали жертву в клочья - не от голода, а из той жестокости, которую называют звериной, хотя из всех зверей ей в полной мере наделены лишь пес и человек. Она оглянулась, но других собак в округе не было; это чуть успокоило ее, но не слишком.

- Пошел прочь! - Пес как-то странно пригнул голову, точно извинялся за свое недостойное домашнего зверя поведение, но глаза его - грязно-желтые, немигающие - неотрывно следили за ней. Почему-то Эйела решила, что ни в коем случае нельзя отводить взгляда от этих глаз - иначе пес кинется на нее.