Почти два месяца уже минуло с тех пор — это случилось в самом начале января, — но Пин помнил тот вечер так отчетливо, словно все произошло вчера. Еще на лестнице он почувствовал: что-то не так. Сверху доносились взволнованные голоса и наигранные всхлипы; поднявшись на свой этаж, мальчик обнаружил, что на лестничной площадке, возле двери его комнатушки, собралась небольшая толпа. Кое-кого из собравшихся он знал в лицо: вот дама из соседней комнаты, а вот трубочист — он живет на другом конце коридора, а эта прачка — этажом ниже. Когда Пин разглядел выражения лиц этих людей, его сердце вдруг сжали ледяные тиски. Он протолкался сквозь толпу и вошел в комнату. На полу перед пустым очагом неуклюже распростерлось человеческое тело. Над ним склонился какой-то мужчина плотного телосложения.

— Папа? — Голос Пина дрожал.

Незнакомец поднял на него взгляд и официальным тоном спросил:

— Ты — Пин Карпью?

Пин кивнул.

— А это твой отец? — Незнакомец отклонился в сторону, чтобы не загораживать от Пина лицо покойника.

Тяжело сглотнув, мальчик заставил себя посмотреть.

— Нет, — сказал он, — это мой дядя. Дядя Фабиан. Но мне на него наплевать.

— Похоже, не только тебе, — произнес незнакомец, поднимаясь на ноги. Вытянувшись в полный рост, он с важным видом прокашлялся, а затем достал маленький черный блокнот и кусок угля.

Пин наконец узнал мистера Джорджа Коггли, местного констебля.

— Что с ним случилось? — поинтересовался Пин.

— Вероятнее всего, задушен, — сообщил Коггли. — Видишь, у него глаза чуть не выскочили из глазниц? Верный признак. А где твой отец, сынок?