Тетя Нюра принялась нервно грызть ногти, представляя, с какой легкостью маньяк обманет и отведет глаза врачей и милиции, если она, Нюра, решит на него донести. «Ученый, гад. Хитрый, как змей. Такой запросто от кого хошь ускользнет… Вылезет из кожи, а ускользнет! Но ничего! Я наблюдать буду. И записи делать. Пусть они хоть после смертушки следователю глаза на правду откроют!»

Немножко успокоившись, Нюра пошла на кухню, достала из шкафа химический карандаш, затем достала оберточную бумагу, оторвала от нее достаточно большой кусок и поставила на нем сегодняшний день, месяц, год и час.

Легкость и ярость не оставляли Ивана с того мига, как он случайно отыскал в раскопанной траншее искусно сработанный кастет. Несколько дней он ходил будто пьяный: запинался на ровном месте, путался в словах, забывался. Мать тревожилась, пыталась откровенно поговорить, потом махнула рукой: «Подростковый возраст, новая жизнь, весна». А на старый, неухоженный коммунальный двор и вправду уже заходил апрель с пронзительно высоко звучащим птичьим небом…

По ночам не спалось. Грезилось. Иван чувствовал, как тесно становилось в груди, словно болезненно узкой была его собственная кожа. Сны делались отчетливее и сочнее, все смелее нарушая грань с бодрствованием. Сначала это далее казалось забавным – грезить наяву и жить во сне. Но после этого всякий раз пробуждаться и засыпать становилось мучительнее и страшнее…

Каждое утро, пока воспоминания были отчетливы, он записывал видения в ежедневник, который назвал «Сводом странствий». Чувствовал, что для пережитых образов не хватает слов, тогда пытался изобразить свои мысли знаками и символами.