Вентиляция в квартире еще не была отлажена, и Ло Чжоу обычно держал окно открытым, позволяя речному ветерку ерошить его длинные волосы. Волосы у него действительно были длинные, но не до такой степени, как у парней, распускающих патлы по плечам. Добавить к этому угловатое лицо, и род занятий нипочем не угадать.
В сущности, никаких занятий и не было. Несколько лет назад Ло Чжоу работал редактором в одном вполне традиционном журнале, но, когда это периодическое издание из-за падения тиража до нескольких сот экземпляров закрылось, он стал безработным.
Ло Чжоу в принципе любил свободную и независимую жизнь. Он писал для любых газет и журналов. Сначала его не печатали вовсе — наверное, из-за содержания: он писал в духе Борхеса и Честертона. Затем опустился до слезливых сентиментальных романических историй. Но окружающие по-прежнему демонстрировали полное равнодушие к его творчеству. Некоторые даже говорили, что понимает себя только он сам, а для других совершенно непонятен.
Ло Чжоу пришлось вернуться к реальности. Он начал писать сентиментальные очерки, которые, хотя и назывались очерками, на самом деле стряпались даже проще, чем дамские романчики тайваньской писательницы Лян Яо. Стряпня оказалась нужна всем — кроме него самого, зато теперь можно было прокормиться…
А недавно Ло Чжоу с несколькими друзьями сколотил театральную труппу, в которой взял на себя обязанности драматурга и режиссера. Премьера первого спектакля уже в следующем месяце, а пьеса до сих пор не дописана. Пришлось разучивать роли по незавершенному тексту.
Днем Ло Чжоу вел репетиции в маленьком театрике, а вечером, запираясь дома, дописывал пьесу. Но что если ко дню премьеры текст не будет завершен? Как быть тогда? Ведь друзья и приятели, вложившие деньги в постановку, отберут у него дирижерскую палочку.
Ло Чжоу хвастался, что с помощью своей дирижерской палочки он за одну ночь как по нотам разложит «В ожидании Годо». Поверив его бахвальству, друзья сложились, чтобы создать труппу, помогли найти и арендовать сцену, договорились о времени спектакля.