На следующий день у Энн начались головные боли, временами она теряла сознание, стонала, как ребенок, в своем полукоматозном состоянии. Для меня было пыткой наблюдать, слушать, беспомощно стоять рядом с ней и быть не в состоянии облегчить ее страдания. Я терпел это сколько мог, затем снова отправился к Марии Лойос.

Она ожидала меня, и ее не удивил мой приезд. Каким-то непонятным образом она знала, что я еду к ней. Возможно, она даже знала, что я собирался делать. Я шел не как проситель. Я проследовал мимо нее, как сумасшедший, и начал энергично обыскивать комнату и ту немногую стоявшую в ней мебель, пытаясь найти восковую фигурку, которую она слепила с Энн. Мне не удалось ее найти. Мария стояла, и пока она наблюдала за моими бесплодными поисками, ее загадочная улыбка сменилась ухмылкой.

Я подскочил к ней и схватил ее руками за горло.

— Отдай мне эту дьявольскую фигурку, которую ты сделала с Энн! Где она? Отдай мне ее!

По крайней мере, мне удалось стереть эту ухмылку с ее лица. Она попыталась говорить, но не смогла. Я ослабил захват ровно настолько, чтобы она могла ответить мне, если бы захотела.

— Дорогой мистер Мюррей, какой вы импульсивный!

Несмотря на то что мои руки сжимали ее горло, она, как обычно, говорила насмешливо.

— Разве вы не понимаете, что не можете заставить меня отдать вам эту фигурку? Вы можете сделать мне больно, можете убить меня, и тогда ваша жена до конца жизни останется безнадежно парализованной и без сознания. Может быть, вы хотите, чтобы она была такой? Живой смертью?

Об этом я как-то не подумал. Когда отпустил свои руки с ее горла, ее лицо вновь расплылось в ухмылке. Ее злорадный смех был пронзительным и резал воздух, как нож.

Насмеявшись вдоволь, она спросила меня, стоявшего растерянно и глупо:

— Сейчас-то вы напишете опровержение?