Десятник исподтишка бросал на девушку взгляды, наконец оставил барахло и подошел к камню, на котором она сидела.

- Не узнаешь меня, госпожа?

Она нахмурилась.

- Наверняка из-за этого... - Он коснулся рукой повязки на лице. Впрочем, прошло немало времени... Когда-то я был в твоем отряде с Баргом.

В ее памяти всплыла отчетливая картина: мертвый, распростертый на земле человек с пустыми глазницами и окровавленными руками, судорожно стискивающими торчащий из живота меч. Солдат держит его голову на своих коленях. В глазах застыли ужас, жалость и немой упрек. Теперь на нее смотрели те самые глаза поверх жуткой повязки.

- Это из-за твоего упрямства, госпожа, с нами случилось несчастье. Если бы ты тогда послушалась совета... - Он оборвал фразу на полуслове. - Когда я услышал, что мы идем спасать наших, я сразу же вызвался. Думаю... несколько мгновений он искал подходящие слова, - это прекрасно, госпожа, что ты принесла весть о них и теперь идешь с нами... Я хочу сказать, госпожа, что никто никогда не обвинял тебя в том, что произошло.

Внезапно он отвернулся, собираясь уходить.

- Подожди. - Она приблизилась к нему. - Я уже не та девчонка, что повела вас в горы, не имея о них понятия.

- Знаю, госпожа.

- Хорошо.

Костер погасили сразу, как только был готов ужин. Лагерь накрыла темнота. Солдаты не спеша пили горячий бульон из деревянных кружек. Кто-то понес котелки часовым. Ночи в горах очень холодны, к тому же собирался дождь. Горячая пища - первое дело для солдата.

Кто-то тихо завел старую громбелардскую балладу. Ее подхватили другие голоса. Когда пение смолкло, во мраке, за спинами сидящих, полилась новая мелодия. Лучница подсела к солдатам, и ее обычно чуть хрипловатый голос зазвучал громче, на удивление чисто. Она пела на родном языке, но всем была знакома грустная мелодия старой песни горных разбойников. Звучные, приятные для слуха армектанские слова придали ей особую мелодичность, и верилось с трудом, что рассказывала она об обиде, мести и смерти...