— Нет, Алекс, — мягко сказал старик. — Я так не думаю. И какая муха тебя укусила, что ты поддаешься эдаким настроениям в собственный день рождения?

Его внук откинулся на деревянную обшивку стены возле винтовой лестницы, но так, чтобы отсюда не было видно зеркала, что висело по левую сторону. Алекс сложил руки на груди.

— Понимаешь, я ведь в том же возрасте. Сегодня мне стукнуло двадцать семь, как и ей, когда она заболела… потеряла разум.

Старик поворошил горсть винтиков, что были насыпаны в старую помятую пепельницу из штампованного алюминия. Эту пепельницу с винтиками Алекс помнил с самого раннего детства. На сей раз поиски нужной детальки успехом не увенчались.

— Александр, — мягко вздохнул Бен. — Я и раньше не считал, что твоя мать сошла с ума, и теперь так не думаю.

Алекс давно перестал надеяться, что дед когда-нибудь признает очевидное. Он слишком хорошо помнил приступы истерической безутешной паники, которым была подвержена мать при появлении любого незнакомца. Отчего-то она думала, будто ее кто-то преследует. К тому же Алекс отказывался верить, что врачи станут восемнадцать лет кряду держать человека в психиатрической лечебнице без серьезных оснований. Впрочем, он не стал высказывать свое мнение вслух. Даже неозвученная, эта мысль казалась жестокой.

Ему было девять, когда мать положили в стационар. В столь юном возрасте он не понял сути произошедшего — просто сильно испугался. Бабушка с дедом взяли Алекса к себе, а вскоре их официально признали опекунами малолетнего внука. Жизнь неподалеку от родительского дома помогала сохранить чувство преемственности в душе мальчика. Старики поддерживали пустующий домик в образцовом порядке, чтобы в него могла вернуться мать Алекса — после выздоровления, разумеется. Но этого так и не случилось.

Пока Алекс подрастал, он временами — главным образом по ночам — пробирался в родительский дом и сидел там в одиночестве. В нем развилось ощущение, что этот дом и есть единственное связующее звено с родителями. Здесь все казалось иным, вечно неизменным, замороженным. Как остановившиеся часы. Напоминание о жизни, чей размеренный ход внезапно прервался.