Сказал и сел под дверью. Прямо в лужу. У Артема впервые за те дни стало чуть легче на душе.

— Ты знаешь, наш дом как чумной обходят.

Они решили уехать в Южную Столицу, к живущему там до сих пор дядьке Влада. Марту из школы уволили. Осталось дождаться, когда родит Наталья. А Влада срочно вызвали в рейд.

Дальше Артем не хотел думать. Поджав сломанную руку, он уткнулся лицом в сгиб другой, со стоном закусив рукав рубашки. И словно нарочно, он четко увидел лицо Марты, и уже не мог не вспоминать.

Когда рано утром раздался стук в дверь, Гордоны только уснули после бессонной ночи, полной напряженного ожидания ареста. На пороге стояла Наташка. В тапочках, в ночной рубашке, она бежала два квартала, не замечая первых весенних луж. В руках она комкала телеграмму.

… подснежники мокрые, под пальцами расползаются. Черно-белое кино. Глухой стук дождя. Семь гробов, семь фотографий. На одной мальчишка восемнадцати лет, губу оттопырил, складочку меж бровей сделал. На его гробу женщина в тусклом платье лежит, из-под платка седые пряди выбились. Крупный план: руки, большие, с набрякшими венами, скользят по крышке гроба, словно гладят лицо. С другой фотографии мужчина улыбается, на викинга похож. А напротив рыжая девушка стоит, на каблучках шатается, и все повторяет: «Он не любит дождь. Он не любит дождь». Гробы, гробы…Возле одного женщина стоит. Руку на живот положила, а сама — как барельеф на сером камне. Не плачет. Зря Марта говорит, что эта Наталья. Наташка девочка совсем, а у этой глаза как у старухи. Черно-белое кино. Потому что такое не может быть правдой. Гробы начали опускать, рыжеволосая бросилась, вцепилась, не дает. Где-то туфельку потеряла, скользит босой ногой по мокрой глине. Артем землю в руку взял, Марта сказала, мол, брось в могилу. А земля грязью сквозь пальцы… И с фотографии — как выстрел в упор — глаза Влада. Правда, не кино.

Артему захотелось вжаться в угол камеры и по волчьи завыть. Как хотел завыть тогда, дома, после похорон, но не успел. Его пришли арестовывать.