- Ну и умнющая девка ты, Верка, - хихикнула подружка.
- Любой вопрос, как говорит наш академик, надо в перспективе рассматривать. Футурологией интересоваться...
Внезапно в разговор двух подружек ворвался накаленный яростью срывающийся голос:
- Скоро замолчите, девчонки? Слушать противно!
- Чего ж так? - с удивленной ехидцей пропела Верина подружка.
- Вы же о людях, а не о лошадях толкуете. - О людях, о людях. Лошади зарплату не получают. А ты, если будешь такой горячей, у нас не задержишься. - Не угрожайте, не боюсь. Я узнал голос: новенькая, Таня. - Не связывайся. Она горячая по молодости. Ничего, это проходит. - Молодость или горячность? - фыркнула подружка. - И то, и другое. Пересмеиваясь, они собрались, переобули туфли, и ушли. Вскоре, как я слышал, ушла и Таня. Я просидел за шкафом, опустошенный, минут пятнадцать, - хотя можно было уже вылезать.
В тот день, я не зашел, как условились, к Вере. Долго бродил по городу один. Уходящее солнце зажигало пламенные блики на оконных стеклах верхних этажей, иногда бросало золотые монетки в зелень деревьев. Становилось тише и глуше порывистое дыхание Киева: шум автомобильных моторов, движение и рокот людских толп; я присел на скамейку в сквере, прислушался к себе, убедился, что опустошенность моя не болезненна. Просто чего-то лишился, чего-то не хватает. Но лишиться надо было. Чувство вторичности, невсамделишности происходящего не подвело. Оно как бы предохранило меня от поспешного шага... "Не совсем молодой человек, - сказал я себе, - не разыгрывайте трагедию. Для хорошего артиста у вас слишком много рассудочности..."