– Я хочу вас о чём-то попросить, Пётр Петрович, можно? – с тревогой заглянула мне в лицо.

– Можно, – украдкой я приглядывался к ней. Девушка казалась спокойной.

– Не нужно ничего объяснять начальству, Пётр Петрович.

– Почему? Ведь в приказе неправда. Вы меня не обманывали.

– Не имеет значения.

– А что имеет значение?

– Смерть Тома. И…

– Что «и…»?

– Да это я так подумала, про себя: «и то, что может ещё случиться».

– Ах, предчувствие? Но оно на чём-то основано? Так вот, об этом тоже необходимо поговорить.

Она словно заглянула в мои мысли, отрицательно качнула головой:

– Девчонки этого никогда бы не сделали.

– Кто же?

– Если бы знать…

– Может быть, по неосторожности…

– Вряд ли…

За каждой её фразой клубился туман недоговоренности.

– Да скажите вы прямо наконец о ваших предположениях.

– Не могу, Пётр Петрович, нет у меня нужных слов.

– Мистика! – рассердился я.

Но она посмотрела с такой мукой, что моя злость растворилась. Её пухлые детские губы дёрнулись и выпятились, словно для поцелуя. Теперь я разозлился на себя за то, что мои мысли в отношении Тани постоянно принимают одно направление. Но я, рядовой демиург, знающий, как перестроить клетку, ведающий, какие микродоли вещества являются причинами сложнейших поступков, – что я мог поделать с собственными клетками и микродолями?

* * *

Я не пошёл на приём «по личным вопросам». Однако разговор о Тане с Виктором Сергеевичем состоялся. Случайно я встретил его одного в коридоре после работы, подошёл и выложил всё как было. А если начистоту, то я специально караулил его в течение недели, ведь академик редко ходил по коридорам один. Он выслушал меня до конца, а уже потом поморщился: