– Но для кого тогда прикажете стараться? Я эгоист, как все люди.

– Не-е-ет, ничего не поделаешь! – он даже ногой нетерпеливо притопнул. – Тупо сковано – не наточишь. Вы бы думали не как возразить, а как понять. Речь идёт именно о сохранении человеческого – лучшего, что в нас есть. Расстаётся же человек с родным, кровным своим аппендиксом. Меняет челюсть, сердце, почки… Расстанется и с бо́льшим, когда прижмёт, когда поймёт…

– Не хочу, не желаю этого понимать, Виктор Сергеевич, – сказал я, глядя в его сверкающие антрацитом глаза. – Ни сейчас, ни потом.

– Не зарекайтесь на потом. Потом видно будет!

Он уже дошёл до опасной «стадии кипения». Но меня, как мама говорила, «несла нелёгкая»:

– Это видно уже сейчас. А вам, Виктор Сергеевич, с такими мыслями надо от нас уходить в другое учреждение. В институт кибернетики, например, или эволюционного моделирования…

Я испуганно умолк, поздно поняв, что перешагнул дозволенную грань. Но он не закричал: «Учить меня вздумали, мэтр?» Он оторопело посмотрел на меня, и скупая улыбка высветила его раскалённые, как жаринки, зрачки. Они вдруг начали тускнеть, словно подёргиваться пеплом. В них ещё оставались светящиеся точечки, но вот внезапно они исчезли, глаза изменились, будто повернулись ко мне другой стороной, устремив взгляд куда-то вовнутрь.

– Что ж, может быть, вы и правы, – задумчиво произнёс он. – Нет, нет, не спорьте. Есть некоторые азбучные истины. Вы вовремя напомнили мне одну из них: каждый должен заниматься в первую очередь своим делом. И отстаивать его. Вы лучше усвоили эту истину, чем я. Спасибо. Кто-то из поэтов хорошо сказал: «Пусть каждый своим путём идёт, пока пути не сольются…»

Он был сейчас совсем не похож на того Виктора Сергеевича, который кричал и топал ногой несколько минут назад. Его узкое лицо стало удивительно мягким, слегка печальным, глаза вбирали в себя свет, и вдруг снова засветились, но уже по-иному – матово, ласково: