– Знаете, – сказал он доверительно, – я очень счастливый человек, что имею таких сотрудников. Они не дают подавлять себя. И правильно делают. Иначе всем было бы неинтересно.

И опять он задумался о том же, потому что через секунду произнёс:

– …«Когда же сольются наши пути, увидим, куда мы шли, и что нас ждало в конце пути, и кто нас у финиша ждал…»

Мне показалось, что в комнате сгустились тени, стали часовыми в углах, за шкафами термостатов, легко легли на его выпуклый шишковатый лоб. Потом я понял, что на распределителе выключили фонари подсветки.

Виктор Сергеевич повёл плечами, будто сбрасывал оцепенение, лукаво улыбнулся и без всякого видимого перехода сказал:

– А Таня эта хорошая девушка, однако. Не побежала ведь оправдываться. Что скажете, холостой добрый молодец?

Погрозил пальцем, круто повернулся на каблуках и вышел из лаборатории.

«Всё-таки обиделся, – подумал я. – Надо будет зайти, повиниться, словно невзначай…»

* * *

Но он сам пришёл на второй же день. Это тоже было в его манере – совершенно не считаться с субординацией, – особенно если ему казалось, что кого-то обидел.

Походил по лаборатории, порасспрашивал о чём-то профессора Рябчуна, задышал над моим ухом. Я не оборачивался. Через полсекунды он сказал:

– Я снял «строгий» из выговора. А где Татьяна?

– Здравствуйте, Виктор Сергеевич. Извините, замотался, увлёкся…

– Это я уже понял, хитрый добрый молодец. Так где Татьяна?

– В виварии она, Виктор Сергеевич. Опал хандрит.

– Пойдёмте взглянем.

Он так и не уточнил, на кого «взглянем».

Таня снимала показания с датчиков. Увидев нас, поспешила навстречу с бумажной лентой в руке, поздоровалась с академиком.