…Потому что здесь была моя штаб-квартира последние пять лет, отсюда я руководил кампанией против бастарда Изабо, и сейчас меня несут на свидание к противнику, который чуть не пустил насмарку все труды этих вымоленных десяти лет. К французской ведьме, арманьякской потаскухе, наложнице дьявола - купленные законники не скупятся на эпитеты, а я последние несколько месяцев называю ее про себя просто - Джоанна. Конечно, нужно произносить "Жанна", но я так и не избавился от английского акцента.

Ее могли бы привести ко мне - притащить, если понадобится - но такова была моя воля: хоть и больным, на носилках, отправиться к ней; единственный знак уважения, который я могу ей оказать как полководец полководцу. Во всем остальном я отказал себе сам; я попался в сеть, которую так ловко расставил ей, и вот сейчас, поздней ночью, меня несут в донжон, где она содержится под стражей. Я приказываю слугам идти быстрее, а сам кусаю губы от боли: словно кто-то дробит мне кости молотом над каждой ступенькой. Я кусаю губы и держу спину прямо, ибо я, король, не могу уступить мятежнице в мужестве и стойкости.

Я уверен, что она не спит. Завтра ее ждет мучительная казнь, никто не смог бы спать, зная это. Сам Господь не смежил век в Гефсиманскую ночь. Я сжимаю подлокотники до белизны в костяшках - мне не нравится, как распределены роли, и горше всего - так распределил я их сам. Я определил ей в Иуды Карла, моего ни на что другое не годного шурина, в Каиафы - Кошона, чья суть полностью соответствует имени, сам же с удовольствием натянул плащ Пилата.

Поделом вору и мука, говорю я себе, когда ключ в замке с громким лязгом поворачивается, отодвигается крепкий засов, отворяется дверь, после чего носилки ставят на пол, и я, не забывая делать величественный вид, перевожу дыхание. С меня градом льется пот, хотя майская ночь холодна. Меня снова начинает лихорадить.