Мне долго пришлось орать на Катерину прежде чем она растрогалась, но Джоанне это знать не обязательно.

– Ваше величество, - повторяет она. - Вы так добры…

И слезы снова текут по ее запавшим щекам.

Я понимаю, что она чувствует. Десять лет назад - да, именно так, десять лет, которые почему-то вдруг забылись в болезненной полудреме, канули куда-то - какого черта я вообразил, что нахожусь в Венсене? - так вот, десять лет назад я чувствовал себя так же, когда болезнь моя отступила и я понял, что приговор если не отменен, то хотя бы отложен. Я тоже плакал от облегчения. Король не может плакать от боли, от радости ему плакать дозволено. При Азенкуре я рыдал, обнявшись с Эксетером.

Едва силы вернулись, я с удвоенным усердием взялся за государственные и ратные труды. Право слово, усердие было необходимо: арманьяки, прослышав о том, что я при смерти, вздумали подняться, несколько городов восстали, и все больше крестьян уходило в лес, взяв с собой насаженную торчком косу. Мир в Труа оставался миром только на бумаге - Франция противилась своему законному монарху и я понимал, что она будет противиться, пока жив и свободен злосчастный Карл. Ему как-то все удавалось ускользать, генерального сражения он дать не мог, но его сторонники терзали нас как крысы: укус тут, укол там. А потом дела потребовали моего присутствия в Англии - там назрело недовольство. После Азенкура и до моей болезни Франция платила Англии дань и англичанам нравилась эта война. За счет французских поборов я содержал армию и семьи моих солдат за проливом. Теперь Франция была слишком истощена - настало время раскрыть над новыми подданными щедрую руку. Увы, старые подданные отдавали не так легко, как брали - и мне пришлось отправиться собирать деньги лично.