Пухлое, мягкое, розовое лицо Уинтона задрожало. Он гневно посмотрел на Хорду. Гуру затрясся на своем троне и прогудел что-то невнятное.

"Убийство, Хорда?", спросил Уинтон. "Убийство? Кто сказал тебе, что мы можем позволить себе убийство?"

"Ничего такого не было", сказал Хорда/Йорга.

Мне хотелось пропороть его чем-нибудь. Но я подавил свой гнев. Он слишком боялся Уинтона, не того человека, которого воспринимаешь как непосредственную угрозу, но, очевидно, верховную шишку в УАЖ.

"Забирайте девушку", сказал мне Уинтон.

Ракель завыла в гневе и отчаянии. Я не знал, тот ли она человек, за которым мы пришли. Насколько я понимаю, некоторые вампиры после обращения полностью меняются, их предыдущая память выгорает, становится печальным белым пятном, заново рождаясь со страшной жаждой и бешеной хитростью.

"Если она убийца, то мы ее не хотим", сказал Уинтон. "Еще нет."

Я приблизился к Ракель. Другие культисты отшатнулись от нее. Ее лицо задвигалось, то раздуваясь, то разглаживаясь, словно прямо под кожей ползали плоские черви. Зубы как-то смешно удлинились, стали толстыми кочерыжками заостренной кости. Губы порваны и разбиты.

Когда я попытался прикоснуться к ней, она зашипела.

Эта ли девушка в муках обращения бросилась питаться кровью собственной матери, Линды, да зашла слишком далеко, сделав больше, чем намеревался ее человеческий разум, насыщаясь до тех пор, пока не утолила свою вайперскую жажду?

Я слишком хорошо представил себе эту картину. Я пытался совместить ее с тем, что рассказал мне Джуниор.

Он клялся, что Ракель невинна.

Но его дочь никогда не была невинной, ни как теплокровная личность, ни теперь, как новорожденный вампир.

Женевьева шагнула ближе к Ракель и смогла обхватить ее рукой. Она что-то зашептала в ухо девушки, уговаривая уйти, заменяя в ее разуме Мастера Смерти.