Через некоторое время все уже мирно сидели за столом. Мужчины, успев выпить, раскраснелись и говорили возбужденно и громко. Даже Филин расстегнул форменный пиджак. Только Андрей, хоть и у него начинало шуметь в голове, смущенно помалкивал. Больше всех разошелся Федор Александрович. Он говорил громко, отчаянно жестикулируя и успевая при этом почти непрерывно есть.

Разговор вернулся к дисциплинарному взысканию, которое наложил на кого-то вчера Филин.

Жгутин энергично закрутил головой:

- Нет, нет и нет! Я утверждаю, что в худшие времена. . . Понимаете? При Сталине только так было. За малейшую провинность, даже оплошность, обязательно наказать.

- Между прочим, тогда все-таки был порядок, - внушительно заметил Филин, и было тихо.

Жгутин побагровел и, переходя почти на шепот, с ненавистью, которой даже нельзя было заподозрить в нем, переспросил:

- Тихо? Вам такая тишина нравится?

- Пожалуйста, не искажайте моих слов, - поморщился Филин. - Некоторые из прежних методов и я не одобряю.

Но Жгутин не унимался. Равнодушно откликнувшись на тост Семена "За здоровье всех присутствующих", он, морщась, выпил и снова обернулся к Филину.

- Значит, методов не одобряете? Ну, а результатом довольны? Так выходит?

- В результате мы социализм построили и Гитлера разбили.

- Нет, не в результате, а вопреки! Нина Яковлевна досадливо махнула рукой и сказала, обращаясь к Андрею:

- Вот так всегда, чуть за стол сядут. Прошлый раз спорили об атомных испытаниях.

Андрей чувствовал, что пьянеет. Все вокруг временами начинало вдруг медленно кружиться, болела голова, появилась противная дрожь в руках. Он напряженно улыбался и старался внимательней слушать то, что ему говорила сидевшая рядом Нина Яковлевна. Для этого ему приходилось все время мучительно нагибаться, потому что низенькая его соседка сидела, как казалось ему, где-то глубоко внизу.