И действительно, ночной путник, выйдя во двор, в беснующуюся метель, остановился. Собака радостно завиляла хвостом в репьях, но молчала, лишь вытянула морду, жмурясь от колючего снега. Дождавшись, пока старик выйдет за ним на улицу, гость еле слышно что-то шепнул. В ту же самую минуту по двору покатился белый комок… Заяц… Беляк летел, словно ошалелый… Собака взвилась на дыбы и захрипела на цепи, срываясь на бешеный лай… В этом поднявшемся шуме мужчина повернулся к хозяину дома и проговорил, приблизившись к самому лицу старика.

— Не знаю я твоих гостей, Сила… Не стал поэтому и говорить в избе. — Его слова почти заглушались отчаянным лаем собаки, но старик кивнул, он не сводил глаз с гостя и, казалось, слова ловил, только они слетали с губ. — Я не знаю, чье дите… Лежала она в снегу, на груди матери своей мертвой… сразу за мостом у речки… Может, разузнаю потом, если доведется, чья она… Похороните мать. Не гоже ей там как собаке брошенной лежать… Люди ее не скоро в той канаве найдут… Да присмотрись к постояльцу-то…

Старик, лишь услышал о несчастье, закачал головой. И теперь еле слышно прошептал:

— Ох, лихо пришло к нам, витязь… Опять поганые нагрянули. Давно ты не был дома, многого не ведаешь…

Путник "впился" жестким взглядом в лицо старика.

— Значит, пришли… — выдохнул он. — Не мог я раньше ведь, Сила, никак не мог! — словно оправдываясь, быстро проговорил он и тут же замолчал, понимая, что словами ничего не изменишь.

Заяц, мечущийся под носом обезумевшей от ярости собаки, исчез. Растерянно, почти по-щенячьи тявкнув, пес все-таки издал победное рычание и, заворчав, снова потянулся к людям, ожидая похвалы за свою службу. Но им было не до него.

— Бывай, Сила… Выпускай коня…

— Бывай, — проговорил старик, так и не назвав по имени своего ночного гостя.