Петр сплюнул сквозь зубы на серый мох. В нем клюквой лежали кровавые бусины. Нитка начиналась у лесной опушки, над которой тянулся в небо жидкий дымный росток. Покрытые окислами свинца тучи не пускали, давили на него всей своей тяжестью.

   - А оказалось, не будет музыки. Кончилась наша музыка, старшина. Так и сдохну тут, в луже, - Иван поплюхал ладонью в подтекшей воде. - Выходит, зря все. Все зря. Неправильно.

   Петр перестал сверлить взглядом небо, прячущее до поры вражеские беспилотные модули, и набрал полную грудь сырого, жирного воздуха. Чтобы сказать, что Чайковского, конечно, не будет, но вот окружение, бой до последнего заряда и гранату он своему старлею гарантирует. Потому как в плен за лишней дыркой в голове Петр не собирается, да и господину старшему лейтенанту не советует. И что послушай его, Петра Семенова - старшину разведроты, не лежал бы сейчас офицер в пятом поколении, голубая кровь - белая кость межпланетного корпуса, академия с отличием, старший лейтенант Иван Григорьевич Ястребовский посреди болота, не нес бы всякую ересь из своей кадетской юности, опершись белобрысым затылком о пропахшую затхлой водицей кочку. И еще много чего хотел сказать Петр.

   Но не стал.

   Глянул только на вздувшуюся вену на шее, на дорожку, вымытую слезой на закопченной щеке старлея, на сизые жгуты его потрохов, ползущие сквозь бурую прореху на комбезе. Глянул и присел над Иваном.

   - Брось ты это, командир, - Петр сорвал колпачки с обоих баллонов синтеплоти, выдавил ее на рану. - Сейчас резина подсохнет, и двинем до дому. Пока наши длинноногие друзья не нагрянули, - прищурился Петр на раздетые осенью деревца, скривился в лицо небу. Небо подумало немного, и обиделось - прыснуло первыми холодными каплями.